Два начала стимулировали творческое воображение композитора. Одно – интеллектуальное, другое – стихийно-музыкальное. Первое побуждало Глюка к придирчивой работе над текстом и его точным исполнением, второе диктовало массовое изготовление музыкальных текстов, импровизационность и вариантность, неразборчивость в средствах, спешку в работе. И то и другое пронизывало все творчество Глюка от ранних до наиболее зрелых его опусов, все сферы музыкального языка и средства выразительности. Все это составляло единый творческий облик художника.

И нет возможности разорвать его надвое ради удобства изучения, чтобы выяснить, какая из половин наиболее пригодна для истории. Стилистический дуализм живет в мелких и крупных масштабах музыкальной структуры, в соотношении драматургических задач и средств их реализации, в самих этих средствах, в разнородности творческих устремлений Глюка.

Даже реформаторская деятельность композитора оказалась одним из взаимодействующих полюсов более широкого плана. Как это ни удивительно,- говорит В. Дж. Конен,- но сама реформа Глюка, направленная на разрыв с аристократической эстетикой, осуществлялась при поддержке парижского двора и на сцене королевского театра. И это не только удивительно, но исторически просто неизбежно.
Именно в середине столетия возникла та неповторимая в своем роде атмосфера творчества, в которую была вовлечена помимо аристократической культуры сама аристократия – от Альгаротти до Дураццо, от Гримма до Марии-Антуанетты; при этом одна часть высшего общества не только оценила богатый художественный потенциал просветительских идей, но и участвовала в их пропаганде, другая – видела в них только освежающее действие новой моды, игру в слова. Большой вклад в создание этой амосферы был внесен просветителями Германии, Франции и Италии, что стало, как мы увидим в дальнейшем, одним из решающих условий успеха и долгожительства опер Глюка в XVIII столетии. Однако главная причина успеха глюковской оперы на аристократической сцене заключалась, конечно же, в самой опере Глюка: в силе и красоте ее музыки, которая покоряла одних и обескураживала других; в небывалой масштабности конфликтного интонационного содержания, которое захватывало или отпугивало своей решительностью. Среди всей этой поражающей новизны слух превосходно улавливал хорошо знакомые ему признаки общепринятого, компромиссного, которые на самом деле были органической частью целого и без которых не осуществлялась бы звучащая связь времен- как в творящем сознании художника, так и в слушательском восприятии.